Правдухин В.П. Середняк Чудо Усейнов

Настоящая заметка «Середняк Чудо Усейнов» взята из главы «По золотым горам» (книга "Годы. Тропы. Ружье"), в которой Правдухин описывает свое путешествие по Южному Алтаю. Заметка не касается напрямую уральских казаков, но крайне важна для понимания главы «По Уралу на лодке» из той же книги. Приводимые в главе «По Уралу на лодке» факты, на фоне изложенного в данной заметке, красноречиво описывают проводимую советской властью в 20-х – 30-х годах XX в. политику в отношении яицких казаков. Но понять это (или вернее обратить внимание на нужные места в главе «По Уралу на лодке») без предварительного ознакомления с данной заметкой читателю будет трудно. Все необходимые комментарии даны нами в примечаниях.

Заметка приводится по изданию 1968 года. По нашему мнению, ее текст подвергся некоторой редакции по сравнению с оригиналом 1930 г. Основанием для такого мнения служит небывалое использование автором в 1929 г. (когда писался очерк) этнонима «казах» по отношению к дореволюционным «киргизам». С 1925 г. по распоряжению советской власти киргизов стали величать «казаками». И только с 1936 г., также по указанию советского правительства, уже «казахами». Лишь с этого времени за киргизами и закрепилось название «казахи». (Современных же киргизов или кыргызов раньше именовали кара-киргизами, т.е. черными киргизами.)



Середняк Чудо Усейнов


В Зыряновске я пробыл всего день. Унылое впечатление оставляют рудники, когда на них нет работы Горы руды – сто тысяч тонн – лежат без движения, общество «Лена Гольдфильдс» не начинает до сих пор разработок Бухтарминской долиной в два дня я добрался до Катон-Карагая. Проезжал по кержацким поселкам Тяжелое впечатление осталось у меня от этих селении В Солоновке нас нигде не пустили переночевать, пришлось спать под дождем в поле. Крепко заперты с вечера тяжелые ворота, дома без окон на улицу смотрят суровыми слепцами: на улицу грех глядеть. Целые своры цепных собак. И днем не достучишься до хозяина. Всюду нас встречали словами: «Хлеба нет у нас ни крошки». Трудно сказать чего здесь было больше: страха или скопидомства. Катон-Карагай – широко и весело разбросанное селение у склона Алтайского хребта – выглядел настоящим городом. Две волости – русская и казахская, больница, футбольное поле, радио – правда, не работающее, «глухоговоритель», как называют его здесь газеты за прошлый месяц – все это было до того родным и нужным, что я почувствовал себя счастливым.

Чтобы разузнать о дальнейшей дороге, я зашел в катон-карагайский русский исполком. И сейчас же сбежал оттуда. Порядок, тишина и казенная скука испугали меня. Секретарь сообщил мне, что я должен поехать за тридцать километров за пропуском, если хочу проехать на озеро Маркакуль, лежащее близ китайской границы. Уныло побрел я в другую – казахскую волость, Чингисханскую. Здесь стояли галдеж и суета. У подъезда билось на привязи больше десятка лошадей. Внутри полости был настоящий базар. И никакой казенщины. Рябой казах остановил меня на крыльце, запросто попросил у меня папиросу и начал расспрашивать, куда и зачем я еду. Повел меня к секретарю. Там быстро объяснили мне, как лучше всего пробраться через Алтайский хребет, посоветовали махнуть рукой на пропуск, зарегистрировали мое удостоверение и тут же указали на пожилого казаха Чудо Усейнова, который и взялся меня доставить до Успенского поселка. Настоящее человеческое отношение.

Утром на другой день мы с Чудо верхом двинулись в его родной Четвертый аул. Чудо, беспечно посвистывая и поглядывая по сторонам, ехал впереди меня. Я как-то сразу почувствовал к нему доверие. Он не рядился со мной, не ворчал при укладке моих вещей, без чего не обойдется ни один кержак. Как легко было с ним после общения с грузными кержаками, забывшими обо всем, кроме тяжелого скопидомства. Чудо был веселый, разговорчивый парень, о чем нельзя было догадаться, глядя на сто скуластое лицо, серьезные серые глаза и рыжеватую бороденку. Я мог сразу говорить с ним о чем угодно.

– А что, Чудо, лучше вам теперь живется?

– Куды! Много раз лучше.

Он на секунду по-детски серьезно задумался и решительно заявил:

– В десять раз лучше. Да, в десять раз!

– А почему это над тобой смеялся в волости делопроизводитель?

Чудо с веселым смехом завертел головой:

– В Больше-Нарым меня таскали. В тюрьме сидел девятнадцать дней. Я – середняк. А меня хотели записать в кулаки. У меня тринадцать лошадей – чертов дюжин, сорок баранов. А нам разве можно меньше иметь? Нельзя. Один-два жеребца па приплод, три-четыре кобылы. Ездить на них нельзя – не будут рожать. Пять-шесть лошадей для кочевок: семейство возить, кибитку возить надо. Вот наша беда! – жаловался Чудо добродушно [1]. – А этого всякий не понимает. Нам, середнякам, плохо: стращают – ты уже буржуем стал. Так всегда – ни туды ни сюды – унда имес, мунда имес, как ку-кук, кукушка. Вот дурак Саметов приезжал, меня из коллектива гонял, а за мной другой товарищ ушел, он меня в тюрьму таскал. Старший начальник правильно рассудил: меня опять пущал. Саметов сердился на меня, что я его выпивки маленька критиковал. Дурак. Вот большой начальник у нас был – Сайделин, член ВЦИК, хорошо говорил, Зияс Альдабегенеев еще лучше критиковать звал, а этот – дурак. Сам наверняка из баев. Ты там спроси о нем. Из баев, если запишется в коммунисты, – самый злой. Вот сыновья Абдул-Керима – учился в Москве три года на кооператора, теперь все подавал в коммунисты. Примут, – беда нам будет.

– А чем же теперь лучше живется и кто такой Абдул-Керим?

– Всем лучше. Теперь мы не киргиз-собака, а свободный казах [2]. Сам в темноте жил, теперь сын, дочь во второй ступени учится. Нынешний год кончаем баев. Абдул-Керим Ирежебов – самый большой бай. Вон его дом. Он был начальник нашей волости, – что хотел, то и делал. Имел четыре жены, больше тысячи баранов, много разный скот. Все у него конфисковано, роздано беднякам. Самого отправили в тюрьму в Семипалатинск. Но золото и серебро не нашли, а было у него десять пудов. Народ видел. Так с баями сделали везде, по всему Казахстану [3].

Чудо смеялся от удовольствия и крепко одобрял с запозданием пришедший в их край восемнадцатый год.

– А теперь везде начальство наше – наверху, внизу. Вот нам школу построили, – с гордостью показал мне на два деревянных здания.

Школа стояла километрах в трех от аула. Старое здание построил еще Абдул-Керим, новое возведено года два назад. Перед аулом нам встретились три семейства едущие в горы на летние пастбища – джайляу. У лошадей виднелись лишь головы и хвосты, – так они были навьючены разной рухлядью. Сундуки, кибитки, кошмы, палки, решетки от кибитки, тазы, котлы, турсуки для айрана, ведра – все это горою высилось над животными. Женщины ехали также верхом. Многие из них везли на руках грудных ребят, завернутых в шубы из лисьих лапок. Девочка лет десяти уже сама лихо правила и франтовато держала голову в серой шляпке с желтыми перьями филина, – старинная казахская мода. Проехал учитель в европейской одежде и с ним жена, по-восточному красивая женщина, закутанная в синевато-сиреневый тонкий шарф, в расшитой шелком шапочке – кипеше. Один из кочевников обратил на себя особое внимание. Он вез за спиной огромное итальянского типа окно, три косы-литовки, турсук, большие котлы, тазы и множество иной громоздкой рухляди. Был он до смешного похож на Дон-Кихота. «Вот он, мученик!» – с искренним сожалением сказал Чудо. Все казахи принуждены на лето прятать окна в укромное место, иначе их побьют.

– А почему же вы не бросите кочевать? – спросил я.

Чудо поразился моему вопросу:

– Как это можно? Коням надо свежую траву, нам кумыс, новые места. Хлеба у нас нет. Мы едим пшено, жареное просо, баурсаки, сырнички. Вот я сорок лет живу на свете, – не было лета, чтобы не кочевал. Теперь нам все земли вернули, – хлеб стали сеять, летом приедем убирать, – это тяжелее.

– У тебя большое семейство?

– Сын, дочь, жена. Всего четверо.

– Это хорошо, – заметил я.

– Нет, плохо, яман. Мало сынов. Я – портной, сапожник. В молодости на баб силы расходовал. Баба много ходил. Рядом сидит, я не терпел. Эх, жалко! И русский баба звал, но я русский баба не ходил, не надо. Теперь не хватает сил. Казах любит много сынов. Один баранов пасет, другой – лошадей, третий – рогатый скот, четвертый – дома смотрит.

– А сам?

– Я кумыс пить, управлять, – засмеялся Чудо. – Казах любит баранину есть.

Подъезжаем к аулу. Раньше здесь было до трехсот помов, разбросанных на пространстве семи километров. Теперь большинство жителей разбрелось по другим местам, на возвращенные им земли, отнятые у них до революции. Из аула выгоняли стадо баранов.

– Это одного хозяина? – полюбопытствовал я.

– Нет, - засмеялся Чудо. – Одного было бы, – давно слетел бы с баранов. Это семь хозяев соединились.

В стороне от дороги выглянули из-за пригорка могилы баев – муллушки – деревянные часовенки с полумесяцем, обсаженные березняком. Кажется, единственные следы старого быта в этом краю. Но многие из них уже порушены, догнивают.

– Это вот одно и осталось от баев. Упадет скоро! – весело закричал Чудо и поскакал карьером под гору, где разбросанно сидели мазанки Четвертого аула.


Примечания

1. Следует обратить внимание на описание имущества киргизина Чудо, которым он стал обладать при советской власти. Знание данного обстоятельства пригодиться при прочтении главы "По Уралу на лодке". В соответствующем месте этой главы будут даны необходимые комментарии.

2. Как нами уже писалось выше, здесь вместо казах в первоначальной тексте, скорее всего, стояло слово казак . Только так фраза Чудо Усейнова обретает смысл – он с гордостью рассказывал Правдухину, что они (т.е. киргизы) теперь больше и не киргизы, а свободные казаки!

3. Анахронизм издания 1968 г. – государства Казахстан в 20-х годах XX в. еще не существовало. Оно появилось только в 1936 г.

Обсудить в форуме


Автор:  Валериан Павлович Правдухин
Источник:  Годы. Тропы. Ружье. – М.: Советский писатель, 1968 г.

Возврат к списку

Copyright © 2007-2017 Яик, дизайн Петр Полетаев.
При полном или частичном использовании материалов сайта гиперссылка на www.yaik.ru обязательна.