История
Религия
Этнография
Фольклор
Атаманы
Поселения: города,
станицы, поселки
Яицкие казаки заграницей
Аткарская община
Калачевские общины
Московское землячество
Среднеазиатские общины
Тольяттинская община
Уральское историко-культурное общество
Уральское (Яицкое)
казачье Войско

Уральская (Яицкая)
казачья община

УКВ СК России (г. Илек)
Псевдояицкие объединения
Музей «Старый Уральск»
Издательство «Уральская библиотека»
Фольклорный коллектив
ст. Круглоозерной

Фольклорный коллектив «Яикушка»
Газета «Казачий вестник»
Газета «Казачьи ведомости»
Государственный
краеведческий музей

Дом-музей Е.И. Пугачёва
Музей-заповедник
«Евразийский перекресток»


Былинные и лиро-эпические песни Уральских Казаков

На Яике эпическая и лиро-эпическая поэзия бытовала с давних времен. Ее занесли сюда беглый крепостной люд и жители удельных земель. Падение Великого Новгорода и антикрепостнические выступления в Поволжье ускорили процесс заселения правобережья Яика-реки [1].

В какой форме и какие эпические песенные сюжеты попали сюда, сказать невозможно, т.к. до середины XIX века записей казачьих былин на Урале не проводилось. Однако ясно, что прижились у казаков те былины, в которых изображаемое соотносилось с казачьей историей, социально-экономическими условиями и бытовыми традициями.

В связи с интересом к истории и фольклору уральских казаков в русских журналах с 50-х годов XIX в. среди прочего печатаются и былины. П.И. Небольсин в статье "Уральцы" помещает четыре былины, записанные им от уральских казаков: "Доселева про Киян-море не слыхано" (Илья Муромец на Соколе-корабле), "Из-за леса было, лесу темного" (Дюк Степанович), "Под сыр-матерым дубом" (Спор коня с соколом), "Как по морю было, морю по еврейскому" [2].

Сопоставительный анализ песен Небольсина с записями тех же песен фольклорными экспедициями Уральского пединститута в 1960-80-х годах подтверждает подлинность их. Однако опубликованные Небольсиным песни лишены эвфонических частиц и характерных для казачьей исполнительской манеры повторов стихов, слов, распетости слогов и т.п.

И.И. Железное в "Русском вестнике" в разделе "Предания и песни уральских казаков" [3] поместил былины "Илья Муромец на Соколе-корабле", "Спор коня с соколом". В посмертном 2-м издании его "Уральцев" материал был дополнен былинами "Добрыня и Маринка", "Добрыня в отъезде и неудавшаяся женитьба Алеши", "Илья Муромец и разбойники", "Устиман-зверь", "Инд-рик-зверь", "Харко".

А. Рябинин в своей книге "Уральское казачье Войско" поместил былину "Илья Муромец на Соколе-корабле". Сравнительный анализ показал ее полную идентичность с публикацией Небольсина.

К 300-летнему юбилею Уральского казачьего Войска Н.Г. Мякушин издал "Сборник уральских казачьих песен", в котором обобщены все записанные на Урале былины: 1. "Добрыня и Маринка", 2. "Вот еще три года Добрынюшка стольничал" (вариант предшествующей), 3. "Уж ты, Марина ль, Марина", 4. "Доселева про Киян-море не слыхано" (два варианта), 5. "Дюк Степанович", 6. "Казак наезжает на разбойников", 7. "Сыр-матерый дуб", 8. "Устиман-зверь", 9. "Харко", 10. "Индрик-зверь". Песни – 1, 2, 7, 8, 9, 10 – Мякушин перепечатал у Железнова, 4-ю – у Рябинина, который в свою очередь заимствовал ее у Небольсина, 6-ю сообщил ему Н.Ф. Савичев, 3-ю записал сам от казака Хохлачева [4], 5-ю перепечатал у Небольсина. Все былины, кроме одной, являются перепечатками ранних публикаций и, следовательно, не отражают современного Мякушину состояния былинной традиции на Урале.

В сборнике "Песни уральских казаков" Александры и Владимира Железновых помещены пять былин: "Ставр Годинович", "Сыр-матерый дуб", "Добрыня и Маринка", "По край бережка было, по край крутенького", "Как доселева про Киян-море не слыхано". Мелодии песен йотированы, сборник до сих пор является единственным в этом роде.

Единственная запись в среде уральских казаков былины о Ставре Годиновиче была сделана В. Железновым от своего 75-летнего отца – Феофилакта Сергеевича Железнова (двоюродный брат И.И. Железнова). От него же он записал "Сыр-матерый дуб". "Добрыня и Маринка" записана в Бородинской станице от Льва Муранова, "Как доселева про Киян-море не слыхано" – в Рубежинской станице от Савватия Пискунова, а "По край бережка было…" – в Кулагинской станице от Григория Калягина.

В 1940-1960 годах Н.М. Малеча и диалектологические экспедиции под его руководством записали 12 текстов былин о Добрыне и Маринке: в пос. Каленом в 1948 г. от Н.Ф. Локаева 1888 г.р.; в пос. Лебедок в 1948 г. от Г.Г. Шукова 1888 г.р.; в пос. Барановка в 1947 г. от И.Л. Винникова 1871 г.р.; в пос. Коловертном в 1947 г. от Н.Т. Ларшина; в том же году и там же от Я.Л. Ефремова; в пос. Бударино в 1947 г. от И.Г. Недопекина; в г. Чапаеве в 1948 г. от Митрясовых и Зарубиных; в пос. Коловертном в 1948 г. от Н.А. Железнова; в г. Уральске в 1948 г. от С.Г. Мазанова; там же в 1951 г. от Е.Ф. Филинова 1873 г.р.; в г. Чапаеве в 1953 г. от И.С. Карташова; в пос. Илек Оренбургской обл. в 1962 г. (от кого – не указано). Одиннадцать из этих песен теперь опубликованы [5]. В полевых записях Малечи былинные песни лишены повторов стихов, слов, распетости слогов, эвфонических частиц. Тексты короче, чем записи былин о Добрыне, сделанные позже (в 60-80-х годах), а рукою Малечи над текстами надписано "фрагмент былины...".

В 1960-1980 годах фольклорные экспедиции под руководством Е.И. Коротина записали былинные песни на три сюжета: "Илья Муромец и Добрыня на Соколе-корабле", "Под сыр-матерым дубом" (о споре коня с соколом), "Добрыня и Маринка".

"Сокол-корабль" записана в пос. Круглоозерном в 1961 г. от Е.П. Серова 1889 г.р. и А.А. Усачева 1895 г.р. Тогда же повторно записана от Серова. От них переняли ее молодые песельники, которые потом вошли в ансамбль. От них – А.И. Донскова, М.А. Толоконникова, И.М. Скобычкина в 1984 году и позже записывалась несколько раз.

Песня о споре коня с соколом была записана единственный раз в 1961 г. в Круглоозерном от Е.П. Серова.

Наиболее популярная у казаков былина о Добрыне и Маринке получила широкое географическое распространение от Илецкого поселка и до Гурьева, но более – в низовских от Уральска станицах. Лучший вариант ее с голоса записан в 1962 г. в Уральске от мужского ансамбля в составе: Т.С. Аблаев 1897 г.р., И.П. Зеленцов г.р., И.П. Зеленцов 1889 г.р., И.П. Зеленцов 1891 г.р., Г.М. Колузанов 1885 г.р., А.Т. Портнов 1898 г.р., Ф.Ф. Шумилин 1889 г.р. Она также записывалась в пос. Большой Чаган в 1960 г. от Е.А. Плетнева г.р.; в пос. Янайкино в 1962 г. от Я.Г. Федулеева 1884 г.р.; в пос. Барановка в 1963 г. от Я.С. Пустобаева г.р., там же от В.М. Пустобаева 1876 г.р.; в пос. Бударино в 1964 г. от М.С. Карнауховой и П.И. Пашковой; в пос. Карши в 1966 г. от Я.С. Окунишникова г.р. и повторно от него и брата Л.С. Окунишникова 1908 г.р.; в г. Чапаеве в 1974 г. от В.И. Красильниковой 1926 г.р. Н.М. Щербанов в Гурьевской обл. в пос. Кулагино записал в 80-х годах песни о Добрыне от А.И. Ерагина 1918 г.р. и В.П. Ерагиной 1924 г.р.; там же от В.Ф. Глебова 1915 г.р. В архиве фольклорного кабинета хранятся тексты и фонограммы былинных песен уральских казаков. Всего записано 56 текстов на 9 сюжетов.

Все былинные произведения и их варианты записаны в советское время из уст старшего поколения, людей, родившихся в основном в конце XIX века. Лишь единицы из молодых, рожденных в 20-х годах нашего столетия, переняли их. Экспедиции 90-х годов ни былин, ни сведений о них не получают. Тем большее значение приобретают зафиксированные с голоса в послевоенное время остатки былинной поэзии уральских казаков. Подлинность и научное качество произведений позволяют путем сравнительного анализа с ранними публикациями оценить записи предшествующих собирателей и проследить изменения, которые произошли в былинной поэзии на Урале за 100-150 лет.

За этот период в былинном репертуаре теперешних уральцев удержались лишь три былинных сюжета – об Илье, о споре коня с соколом и о Добрыне (последняя с многочисленными вариантами). Но в противоположность явному забвению былин устойчивыми остаются поэтическая форма и, идущая от ранней традиции, исполнительская манера. Современные варианты сохраняют традиционную художественную форму классической былины. Возьмем начало былины "Сокол-корабль", записанной в 1961 г. от Серова и Усачева:

Не слыхано, не видано про батюшку Киян-море,
Вот как нонче же на-на Ки-киян-море-е-е-э
Они собира, друзья, собира-а-алися:
Шведской, с Пруцким, с Новоторженским...

Начало той же былины, записанной Небольсиным:

Доселева про Киян-море не слыхано,
А нонче на Киян-море собираются:
Суцкой, Пруцкий, Новоторженский...

Слово в слово эти строки повторяются и у И.И. Железнова в записи от И.Н. Чакрыгина [6].

Сопоставительный анализ былины "Добрыня и Маринка" в записях И.И. Железнова от того же Чакрыгина и Е.И. Коротина (от ансамбля Зеленцовых) показал дефектность первой. Приведем лишь сопоставимые строки:

у И.И. Железнова:

Как по славному по городу, по Киеву,
По проезжей большой улице Маринкиной.
Увидал он у Маринки в высоком тереме… [7]

у Е.И. Коротина:

Как по славному по городу, по Киеву,
Ох, да, ох, да по большой-та
Славно-славной улице Маринкиной.
По большой-то славно-славной улице Маринкиной,
Ох, да, ох, да у Маринки только под окошком
Два-два голубчика да ну сидят... [8]

Эпические песни уральских казаков органически связаны с общерусской былинной традицией, но имеют свои особенности.

Ни одному из собирателей не удалось записать на Урале былины в полной сюжетной форме, не выявлено ни одного сказителя со сложившимся былинным репертуаром.

По свидетельству И.И. Железнова, ему доводилось встречаться с казаком Иваном Михайловичем Бакировым, который знал былину "Об отъезде Добрыни" в полной классической форме. Но дальше развернутой экспозиции, окончившейся мотивом прощания Добрыни с родной матушкой, Бакиров так и не пропел ее Железнову. Поэтому судить о сюжете этой былины мы не можем. Тем не менее, не сами былины, а свидетельство писателя о бытовании их у казаков позволили Н. Щербанову, исследователю фольклоризма И.И. Железнова, сделать предположение, что до XIX в. былины в казачьей среде бытовали в полной классической форме, и даже наметить несколько этапов ее стадиального развития.

Возможно, что к яицким казакам былины дошли в завершенных сюжетах и бытовали в сказительском исполнении, на что косвенно указывает творчество Бакирова.

А то, что было зафиксировано в 60-90-х годах XIX в., а потом через сто лет современными собирателями, не может служить достаточным материалом для постановки вопроса о стадиальном развитии казачьего эпического творчества на Урале.

Академик Вс.Ф. Миллер, проф. Б.М. Соколов и современная исследовательница С.И. Дмитриева считают, что к яицким казакам былины дошли в ослабленной традиции.

Почему ни одна из былин прошлого и настоящего не сохранила целостной классической формы? Этому не способствовали условия казачьего военного и рыбнопромыслового быта. Подвижная жизнь и напряженный труд не создавали обстановки неторопливого сказительского повествования, известного в северной традиции.

Профессор А.М. Астахова в статье, посвященной донским былинам, в которой она использует и эпические песни яицких казаков, считает, что "бытование былин у казаков XVI-XVII вв. было подобно бытованию исторических и солдатских песен в войсках XVIII-XIX вв. В этих условиях образовались более короткие и динамичные сюжеты и сложился своеобразный жанр былинных песен" [9].

В казачьей среде выработался хоровой тип исполнения былин, не располагающий к длительному повествованию. Распевались один фрагмент, эпизод, сцена из жизни богатыря или общее место, переходящее из былины в былину. "Песням именно этого типа, – пишет Астахова, – следует присвоить наименование "былинных песен". Термин этот ввел А.М. Листопадов по музыкальному признаку" [10].

Ф.В. Тумилевич определил казачьи былины как "новый вид лирической песни на былинную тему" [11].

Изучение уральской былинной поэзии нельзя вести в пределах только тех записей, которые были сделаны на Урале в XIX-XX вв. Формирование донской и яицкой казачьих общин шло параллельно в XVI веке. Соседями яицких казаков позднее стали астраханские и оренбургские казаки. Совместные действия казаков разных общин в войнах, в антифеодальных движениях, близость их быта определили общность социальных и духовных явлений, в частности, и их эпического творчества.

Ранними по бытованию былинными песнями на Яике следует считать "Казак наезжает на разбойников", "Добрыня и Маринка", "Илья Муромец на Соколе-корабле". Начало первой песни:

Как со вечера старой казак думу думал,
На белой заре старой казак своего коня седлал...

Произведение это, сообщенное Н. Мякушину Н. Савичевым, вошло в "Сборник уральских казачьих песен". Откуда ее взял Савичев, неизвестно. Возможно, из бумаг И.И. Железнова, архив которого после его смерти перешел к Савичеву.

Былина на Яике приобрела черты казачьей жизни. Сюжет ее близок к широко известной былине "Илья Муромец и разбойники". Он сложился на историко-бытовой почве в древней Руси, когда разбой стал общественным злом, от которого страдало трудовое население. Это самостоятельное произведение, но часто оно контаминируется с былиной о "Соловье-разбойнике". Кроме того, оно входит в былину о трех поездках Ильи Муромца, составляя ее первую часть. На Севере и в Сибири "Илья и разбойники" редко встречается как отдельное произведение. В средней же полосе России и в южных казачьих регионах это вполне самостоятельная песня, причем текст ее в целом устойчив.

Сопоставительный анализ сюжета уральского варианта "Казак наезжает на разбойников" показывает близость его к эпической традиции Дона. Здесь она локализовалась, стала казачьей былиной и дошла до нас в завершенной форме. Последнее объясняется тем, что содержание песни соответствовало быту уральских казаков, живущих в приграничном с тюркскими кочевниками районе. С другой стороны, невозможно отрицать влияния на уральскую былину поволжских вариантов об Илье и разбойниках. Содержание их было близко духу разбойного люда, причем последним выражается явное сочувствие. А уральская казачья община формировалась из беглых холопов с Волги. Старый казак, заменивший в уральском варианте Илью Муромца, наезжает на "охотничков, на русских удалых разбойничков" и просит их взять его "в товарищи". На Яике песня приобрела черты казачьего военного быта. Это типичная картина раннего периода формирования казачьей общины из вольных ватаг, промышлявших набегами на Ногайскую Орду и кочевников, походами "за зипунами" в Каспийское море. В эпоху утраты казаками самоуправления и полного подчинения самодержавной власти былина утрачивает реальную почву бытования и приходит к забвению. Нашими фольклорными экспедициями уже не записывалась.

Былина о Добрыне и Маринке представлена 27-ю записями ее на Урале. Добрыня – наиболее популярный герой у яицких казаков. Он близок и понятен им. Добрыня Никитич в общерусском эпосе – богатырь-семьянин, посвятивший себя делу защиты Отечества. Поэтому он, как и казак, должен покинуть дом, семью, родимый край и нести пограничную службу.

Как в донских, так и в уральских вариантах ранней записи, сюжет о Добрыне и Маринке развернут почти со всеми традиционными эпизодами. Добрыня гуляет по Киеву, стреляет в голубей, которые милуются на окне маринкиного дома и насмехаются над ним, а попадает в Змея Тугарина – полюбовника ее. Далее следуют угрозы Маринки и ответные Добрыни, который обещает обморочить ее в клячу водовозную. На этом эпизоде кончается вариант, записанный И.И. Железновым и перепечатанный потом Н. Мякушиным.

В донских вариантах, в частности у Листопадова, сюжет развивается дальше: Добрыня снимает с Маринки голову и насаживает на "столбичек изгороди, единственно свободный от голов богатырей", погубленных Маринкой.

Некоторые исследователи считают, что в образе Маринки нашла отражение историческая личность Марины Мнишек, которая вместе с князем Иваном Заруцким скрывалась от преследования царских войск на Яике после бегства из Астрахани в 1614 году, а былину – продуктом местного поэтического творчества.

Былина же эта была популярна повсеместно и не только в казачьих областях. Известно было свыше 50-ти записей ее. В.Я. Пропп и Б.Н. Путилов считают, что сюжет о Добрыне и Маринке "весьма архаичен". В казачьих областях она была известна до эпохи смуты. Ассоциировалась ли эпическая Маринка с исторической Мариной Мнишек? Это не имеет существенного значения в трактовке ее образа народом. Но имевшее место на Яике историческое событие 1614 года, а также постоянная служба уральских казаков в Киеве в XIX в., безусловно, стимулировали бытование былины на Урале. Об этом свидетельствуют 23 записи ее в послевоенное время.

Несмотря на древнее происхождение былины о "Добрыне и Маринке" и стремление исполнителей к традиционности, она в казачьей среде претерпела изменения не только в сюжете, но и в форме. Это хоровая лиро-эпическая песня с четким метроритмическим стилем кантового типа [12]. Ее уникальный вариант, записанный от мужского коллектива Зеленцовых, раскрывает эти особенности. При ансамблевом пении они усиливают волевой распев и ритмическую четкость, создавая ощущение строевого движения. В песенном исполнении былины соединяются маршевость и распетость, что характерно для большинства казачьих военных песен. Пример:

Запевала: – Как по славному по городу,
Хор: по Ки-и-иеву,
ох, да, ох, да по большой-то славно-славной
улице Мари-и-инкино-о-ой.
Запевала: По большой-та славно-славной улице
Хор: Мари-и-инкиной.
Ох, да, ох, да, у Маринки только под окошком
Два-два голубчика да ну си-и-идя-я-ят...

Былина "Илья Муромец и Добрыня на Соколе-корабле" известна по записям из разных казачьих областей. Относительно нее до сего времени существует противоречивое мнение. А.М. Астахова [13] относит возникновение этого сюжета к XVII веку. Плывущие на Соколе-корабле Илья Муромец с богатырями, а иногда и со Степаном Разиным, отражают нападение крымских татар или турок. В этом исследовательница видит "несомненные отголоски казачьих походов в Каспийском море" [14]. Включение имени Разина в некоторые варианты былин рассматриваются ею не только как отзвук разинского движения, но и как создание особой версии сюжета о поражении Ильей орла, пытающегося потопить корабль. А.М. Астахова высказывает предположение о том, что в этом столкновении богатыря с орлом аллегорически изображена борьба разинских стругов с царскими "орлеными" судами или с теми правительственными кораблями, один из которых назывался "Орел". По народным преданиям судно Ст. Разина носило наименование "Сокол-корабль".

Мнение А.М. Астаховой, а до нее оно было высказано Вс.Ф. Миллером, утвердилось в фольклористике, и былину "Илья Муромец на Соколе-корабле" относили к песням разинского цикла.

Именно эта версия, о которой говорит Астахова, бытовала в среде уральских казаков. Но ни в записях ее на Урале в XIX в., ни в двух вариантах, зафиксированных в Круглоозерном в 1961 и 1984 гг., имени Разина нет. Однако это еще ни о чем не говорит. У яицких казаков имя Разина было ругательным и в качестве отрицательной характеристики поступков бытовало выражение: "У, Разина порода!".

Следует ли эту былину связывать с разинским движением и вообще относить ее к казачьему эпическому творчеству? На этот вопрос отвечает Б.Н. Путилов в статье о составе песен разинского цикла [15]. Рассмотрев 35 опубликованных в разное время вариантов былины, в том числе и уральских, он устанавливает, что половина из них является "скрытыми перепечатками сомнительной подлинности". Имя Ст. Разина встречается лишь в пяти вариантах.

Разыскания Б.Н. Путилова о вариантах Сокола-корабля, в которых фигурирует Разин, привели его к И.П. Сахарову ("Сказания русского народа", т. 2, 1849 г.). В руках Сахарова оказался текст, записанный на Урале и переданный ему В.И. Далем. Но подлинный текст показался Сахарову не вполне ясным по смыслу и он переделал его по-своему. Он внес ряд изменений, в том числе имя сподвижника Ильи – Добрыни – заменил именем Разина. Нет имени Разина и в уральской былине, напечатанной Рябининым, подлинность которой признает Путилов. От Рябинина она перешла в мякушинский сборник, но, как отмечалось выше, рябининский текст восходит к Небольсину, а по наблюдениям Путилова, мякушинский текст ближе к сахаровскому. Однако и в первопечатном тексте нет Разина. Поэтому сахаровскую версию необходимо изъять из анализа как поддельную.

Записанная в 1961 году от Серова и Усачева былинная песня о Соколе-корабле, которую переняли современные круглоозерновские песельники Донсков, Толоконников, Скобычкин, – без Разина. Но последние поют ее уже без шести последних стихов.

Итак, в ранних записях "Сокола-корабля" на Яике она содержала мотив борьбы Ильи Муромца с Орлом, нападающим на корабль. Этот мотив, составляющий сюжетную основу песни, в позднем варианте забыт. Произведение превратилось в бессюжетную лиро-эпическую песню с довольно развернутой экспозицией. Действие лишь намечается. Песня обрывается на эпизоде: корабль отваливает от бережка и пускается во сине-море. Сохраняя общерусскую традицию в детальном описании оснастки корабля, былина локализовалась в казачьей среде: Илья Муромец выступает как казачий атаман, а Добрыня унаследовал отчество Горынович, как плоть Яика Горыновича.

Былина о Ставре Годиновиче записана единственный раз на Урале А. и В. Железновыми в конце XIX века. По сюжету она не типична для казачьей жизни. Более широко известна по записям на Севере и в Сибири, на Тереке (более 20 записей). Уральская же версия ее стоит особняком среди всех сюжетов. Основу сюжета в них составляет история столкновения Ставра и его жены с князем Владимиром. Этого конфликта в уральской версии нет. Содержание песни составляет общее место, изображающее пир у князя и похвальбу бояр. Владимир обращается к Ставру, почему он не хвастает? Ответ Ставра – основной мотив уральской песни. Ставр отвечает обличительной речью, называя бояр глупыми, неразумными. Он укоряет их за пустую похвальбу и справедливо замечает: "Кто бы из вас какой город взял? Кто бы из вас каку силу отогнал?" Такого социально-заостренного обличительного мотива нет ни в одном варианте общерусских былин о Ставре. Подобная трактовка образа Ставра соответствует казачьему социальному мировоззрению. Ставр не пиршествующий нахвальщик, а воин-богатырь. Его поведение мотивировано более глубокими побуждениям – государственными интересами. Для него характерны воинская доблесть и отвага, свойственная казакам. Для казаков, всю жизнь состоящих на государевой службе, главное ратные воинские дела и подвиги. Поэтому столь необычны слова Ставра в концовке уральского текста, которые вполне соответствовали жизненным принципам и идеалам казаков. Былина о Ставре локализовалась на Урале, впитав в себя местный колорит и казачий дух. Краткость ее формы, незавершенность сюжета связаны с тем, что авантюрные похождения жены Ставра были опущены как не типичные для ментальности уральской казачки. Уральский текст не поддается сопоставительному анализу с северными, сибирскими, терскими.

Былина о Дюке Степановиче также единственная, полученная от уральских казаков П.И. Небольсиным. В.Ф. Миллер считал уральский вариант о Дюке "сильно подправленным" и отмечал, что она "кроме подправок..., не представляет отличий от донской" [16]. В русском былинном эпосе она одна из популярных былин. Возникновение ее ученые относят к XII-ХIII векам. Наиболее распространена она в Прионежье, где записаны лучшие и наиболее полные тексты. Не бытовала она ни в Средней России, ни на Пинеге, ни в Сибири. У донских, терских и уральских казаков от нее сохранилась лишь вступительная часть – выезд Дюка.

В общерусском эпосе Дюк – боярский сын, он не совершает богатырских подвигов и избегает военных столкновений. Дюк непомерно богат. Главное для него иметь все самое дорогое, красивое, иметь то, чего нет ни у кого, даже у самого князя Владимира. Он обладает редкими стрелами. Оперенье этих стрел орлиное, но не того орла, "который летает во чистом поле", а того, который летает над "синем морем". Каждая стрелочка – "во шестьсот рублей", а трем заветным – цены нет.

Былина о Дюке Степановиче по происхождению Галицко-Волынская. Ее идеологическая направленность – показать экономическое превосходство Галича над Киевом.

Уральский вариант, содержащий лишь описание выезда Дюка, его снаряжения, завершается забавой: он расстреливает стрелы днем, не зная заботы, как и где их искать. Он без труда находит их ночью по свету яркому, который они излучают. Песня прижилась на Урале благодаря ее яркой художественной форме, поэтизации богатства, всего ценного и красивого, к чему были склонны и к чему стремились казаки. Об этом свидетельствуют этнографические сведения об уральских казаках – дорогие конь и его снаряжение, оружие, одежда, жилище и его внутреннее убранство, обилие скота... Один головной убор уральской казачки – сорока – стоил от 5 до 15 тысяч рублей.

Нельзя не заметить, что былина о Дюке подвергалась обработке в казачьей среде и приобрела черты, характерные казачьему воинскому быту: гиперболизированное описание коня, вооружения, поездки молодецкой, меткой стрельбы из лука.

Особую группу в уральском казачьем фольклоре составляют собственно казачьи былинные песни, которые представлены в южно-русских казачьих поселениях Дона и Северного Кавказа лишь вариантами. Это такие произведения, как "Под сыр-матерым дубом" (о споре коня с соколом), "Яик ты наш, Яикушка", "Харко", "Устиман-зверь", "Индрик-зверь". Все они – продукт устно-поэтического творчества яицких казаков. На это указывают прежде всего изображенная в них географическая среда, флора и фауна, этнографические реалии, типичные для среднего и нижнего течения реки Урала и населения этих мест.

Лиро-эпическая песня о споре коня с соколом довольно распространена в казачьих областях. Ее уральская версия дошла до нас в великолепном художественном и сюжетно завершенном виде. Ранние ее записи П. Небольсиным и И.И. Железновым сохраняют поэтизацию казачьей жизни в духе классической эпической поэзии, используя общие былинные места, ее изобразительно выразительную структуру:

У сыр-матера дуба кореньице булатное,
У сыра дуба коринушка жемчужный,
У сыра дуба сучья-веточки хрустальныя,
На сыром дубу листоченьки бумажные…

Вариант, записанный в 1961 году от Е.П. Серова в пос. Круглоозерном Уральской области, сохранил былинные черты и общие места. Но сюжет песни более сжат. В нем более мотивирован конфликт между конем и соколом, послуживший завязкой последующего логически развивающегося действия. Идейный смысл песни, заключенный в развязке, отражает социальное казачье мировоззрение. Конь одерживает победу над соколом – птицей высокого и стремительного полета. Сокол – символ, характеризующий в русском народно-поэтическом творчестве высшую степень художественности образа, его положительные черты и качества. В казачьей песне предпочтение отдано коню. Поэтизация коня обусловлена той ролью и теми заслугами, которые он играл в хозяйственном и особенно военном быту. Душенька, разлюбезный резвый конь – верный спутник и товарищ казака. Только на него уповает он в тяжелых переходах и ратных делах, только ему доверяет он свои сокровенные мысли и чувства. "Конь подо мной – то и Бог надо мной", – говорят казаки. Конь – любимый образ казачьего фольклора.

Главным экономическим источником жизни казаков на Яике было скотоводство, но более надежным – рыбные промыслы. Один Яик, по свидетельству И.И. Железнова, давал уральцам "всего вдоволь, всего с избытком". Но жизнь на запольной реке не была спокойной и безопасной. Казакам приходилось вести кровопролитную борьбу, защищая свое родное гнездо.

Жизненно важное значение Яика – кормильца и поильца, преломленное через казачье мировоззрение, стало понятием Родины. Все это не могло не сказаться на поэтизации Яика в песенном творчестве. Любовь к Родине, воплощением которой стал Яик, была возвышенной, одухотворенной. В ранних казачьих песнях складывается эпический образ Яика-родины:

Золоченое у Яикушки
Его было донышко,
Серебряныя у Яикушки
Его была покрышечка,
Жемчужныя у Горыныча
Его круты бережки…

Используя приемы гиперболизации, в основе которых лежит сравнение, а нередко прибегая к олицетворению, песни создают идеализированный образ реки. Яик – воплощение казачьего вольного края. Он близок и дорог казаку, потому что куплен ценой неимоверно тяжелого труда, крови и слез:

Круты бережки, низки долушки
У нашего пресловутого Яикушки
Костьми белыми казачьими усеяны,
Кровью алой молодецкою упитаны,
Горючими слезами матерей и жен поливаны.
Где кость лежит – там шихан стоит,
Где кровь лилась – там вязель сплелась,
Где слеза пала – там озерце стало…

Пожалуй, нет другой песни, где бы так ярко и так сильно выражено было чувство любви к "разродимой сторонушке", так бы высоко ценилась свобода, завоеванная казаками. Песня о Яикушке воспитывала казачий патриотизм. Ее должен знать и чувствовать каждый казак, иначе он не сын родного Горыньгча.

Яицкие казаки на протяжении всей своей истории жили бок о бок с тюркскими народностями. Они были сдерживающей силой на рубеже России от кочевых племен, вели с ними торговые сношения, участвовали в составе русских военных, дипломатических экспедиций и миссий в азиатскую степь, их брали в полон и продавали рабами в Хиву. В казачьей общине было немало татар, калмыков, башкир. Казаки поголовно владели двуязычием – наравне с русским знали тюркский язык. Межэтнические связи обусловили проникновение в казачью среду этнографической, языковой и поэтической культуры тюркских народностей. Казачий фольклор воспринял немало мотивов, образов и поэтических элементов из системы тюркского фольклора. Испытало это влияние и эпическое песенное творчество. И.И. Железное в прошлом столетии записал на Урале былинные песни "Харко", "Устиман-зверь", "Индрик-зверь".

Эти эпические песни, сложившиеся на раннем этапе казачьей жизни, отразили антагонистические отношения русского и тюркских народностей. Показательна в этом отношении песня "Харко", записанная И.И. Железновым от И.М. Чакрыгина и помещенная в предании того же названия [17]. По преданиям, Харко был сподвижником Разина. После поражения восстания Харко и двенадцать его друзей перебрались с Волги на Яик. Харко поселился на Яике, чтобы очищать "российские границы от орды поганой".

Исследователь творчества И.И. Железнова Н. Щербанов отмечает в песне черты, свойственные русским былинам. Так, Харко изображается как былинный богатырь, охраняющий русскую землю от набегов кочевников. Как Алеша Попович, он побеждает многочисленных ордынцев не столько силой, сколько ловкостью, хитростью, бесстрашием. Он не сразу нападает на вражеское войско, а вначале угоняет у них со стана лошадей, а уж потом, вооруженный пикой и пищалью, на богатырском коне уничтожает пеших воинов. Другие черты русских былин он увидел в сходстве жилища Соловья-разбойника с жилищем Харко, который "увил себе тепло гнездышко на высоком семиствольном осокоре", Харко бросается на врагов "с ужасным криком" (ср. свист Соловья). Облик его "зверообразен", от его вида кочевники "взвизгивают" и "одуревают". «Вместе с тем это глубоко симпатичный для уральских казаков герой. Он патриот своей земли, защищает не только родной Яик, но радеет о всей России» [18].

Другие ученые, в частности Б.Н. Путилов, сомневаются в подлинности этого произведения. Он считает, что песня о Харко сфальсифицирована. И этому есть основания. Во-первых, о Харко – сподвижнике Ст. Разина на Урале в среде уральских казаков бытовали предания, которые дошли до наших дней и были записаны [19]. Во-вторых, "песня", вплетенная в предание, фрагментарна и единственный текст. Последующими собирателями на Урале не записывалась и следов ее не обнаружено. Нигде в других регионах не встречается. В-третьих, И.М. Чакрыгин, от которого И.И. Железнов записал произведение, оговорился, что этот отрывок "не то песня, не то сказка".

Можно предположить, что включение в предание о Харко песенной формы – литературный прием писателя, используемый для усиления героического образа Харко как былинного богатыря. Поэтизации его легче и ярче можно достичь, опираясь на былинную поэтику. И.И. Железнов – уральский казак, с молоком матери впитавший фольклорную традицию своих предков, свободно ориентировался в поэтике песенного творчества и безусловно обладал литературным талантом. Вероятнее всего он попытался стилизовать фрагмент предания под былинную песню. Однако героико-эпического сюжета не получилось. По содержанию и форме, по использованию художественно-изобразительных средств "песня" представляет повествовательную часть, свойственную ранним историческим песням. В ней нет былинных формул и общих мест гиперболы и гиперболизации как важнейших средств и приемов создания былинных образов. Она лишена постоянных эпитетов, но широко использует художественные определения: семиствольный осокорь, заводной конь вороненький, храбрый (удалой) Харкушко, теплое гнездышко, степь широкая, пустынная, толпа нарядная, шумливая, ягозливая, ищут брода неглубокого, перелаза неширокого, луга казацкие, воды яицкие, арканы крученые и т.п.

В песне более всего используются поэтические средства, свойственные реалистическому повествованию лирического и исторического характера. В произведении широко использованы литературные формулы и штампы: "История наша не о том гласит, чем питался Харкушка", "История сказать должна, как над ордой он потешался", "Потом идти к матушке Волге-реке, грабить, разорять селенья русские", "Подъезжают киргизы ко Яик-реке, становятся киргизы по край кряжа", "Расстилают по земле белые войлочки"…

Обычным для казачьих песен является цепная строфика, когда два последних стиха строфы дают начало следующей строфе. Традиционная песенная манера – распетость слов и слогов, повторы стихов. Ничего подобного нет в песне о Харко. Вместе с тем довольно четко прослеживается стремление к литературной системе стихосложения и к точной рифмовке стихов:

Пьют, жрут, прохлаждаются,
Надеждой будущих удач потешаются…

Из вышеизложенного можно заключить, что "Харко" является песенной стилизацией предания, к тому же незаконченной и досказанной в прозе. Она как песня должна быть исключена из состава былинных песен уральских казаков.

Вместе с тем нельзя недооценивать его как произведения, вобравшего в себя богатые этнографические реалии из быта тюркских народностей.

Уральские былинные песни "Устиман-зверь" и "Индрик-зверь" известны лишь по записям И.И. Железнова. Они бытовали также у донских и гребенских казаков. По свидетельству Железнова, "Устиман-зверь" в старину была на Урале в большом ходу, но с 1820-х годов ее почти не стало.

В образе Устиман-зверя И.И. Железнов видит не настоящего какого-нибудь зверя, а старинного азиатского богатыря, который нападает на русскую землю и которого по дикости и зверству казаки уподобили зверю. Мнение это Железнов подкрепляет именем богатыря: "Может быть, имя рыцарю было Утемис, Усман и т.п. и русские по созвучию исказили это имя и превратили в Устиман или в Устин – все это в порядке вещей".

"Индрик-зверь" была записана не с голоса, а с пересказа И. Чакрыгина (состоит из 17 стихов) и представляет по содержанию версию былины об "Устиман-звере".

Железнов отмечает, что обе былины были особенно любимы казаками-охотниками, так называемыми "гулебщиками".

По мнению Б.Н. Путилова и В.Я. Проппа, эти произведения не поддаются историческому истолкованию: "В них не следует искать аллегории, но это – и не реальные истории из жизни животных. Идейно-художественное содержание этих песен может быть раскрыто при правильном истолковании образов, которые в них являются ведущими" [20].

В истолковании образов "Устиман-зверь", "Индрик-зверь", по-видимому, следует согласиться с И. Железновым, который считает, что описание наружности Устиман-зверя метафорично: "… например, на нем, на Устимане, шерсточка бумажная – это одежда рыцаря; щитинушки на нем булатные – это броня; на каждой на щитинушке по жемчужинке – это украшение; посередь спины золотое блюдо – это щит или что-нибудь вроде щита, например, металлическая с пластинками дощечка, какие бывают на панцырях" [21]. Такое толкование Железновым Устимана-зверя шло, вероятно, от исполнителей. И. Чакрыгин, рассказывая ему предание "Три Ивана" о сражении на Куликовом поле, так описывал вражеских богатырей: "От трех ратей басурманских выехали три богатыря-поединщика, престрашнеющие. Каждый с ног до головы железом покрыт, точь-в-точь собака Индрик-зверь" [22].

Былинные песни о чудесных животных в действительности изображали межнациональные отношения. В середине XIX в. они зафиксированы лишь И.И. Железновым. Ни одной из фольклорных экспедиций в наше время они не обнаружены, а из расспросов старожилов не удалось уловить даже глухих отголосков об этих песнях.

Былинная поэзия Приуралья как составная часть южнорусского эпоса в процессе почти четырехвекового бытования претерпела ощутимые изменения. Уральские казаки внесли в нее и усилили лирическую струю, создав переходный жанр. В основу ее художественной специфики было положено лиро-эпическое начало. Былины трансформировались в лиро-эпические песни.

В лиро-эпические трансформировались и наиболее ранние исторические песни уральских казаков, по происхождению относящиеся к XVI-XVII вв.

Характерной особенностью их является обобщенность повествования. Хроникальность, точность в передаче фактов им не свойственна. Тем не менее, постоянными, устойчивыми в них остаются эпический герой или обобщенно-индивидуальный образ казака или казачки. В них широко представлены географические, топонимические, этнографические реалии, увязанные с событиями и участием в них яицких казаков. Большинство этих песен имеют историческую основу. Но в результате наслоения последующих однотипных событий и явлений из казачьей жизни, забвения имен их героев исторические реалии смывались и песни приобретали типическое лиро-эпическое выражение. Другая особенность – изменение первоначальной функциональности песен подобного рода: переход от повествовательной функции к более яркой художественно-изобразительной.

Третья – довольно отчетливое выделение тематических групп.

В разное время на Яике были записаны, а потом и опубликованы лиро-эпические песни: 1. "Как Яик ты наш, все Яикушка", 2. "Выметывал наш Яикушка", 3. "Первым полем мальчик шел", 4. "Отец с сыном на сенокос пошли", 5. "Не шум шумит, не туман туманит", 6. "Как за речкою было за быстрою, за Утвою", 7. "Утва", 8. "За Уралом есть то место", 9. "Уж вы горы мои, горы высокие", 10. "Ах ты поле мое, поле чистое", 11. "Уж вы горы ли, горушки высокие", 12. "Нету, нету у молодца, нету ни товарища", 13. "Туманы вы мои, туманушки", 14. "Уж ты полюшко мое, поле чистое", 15. "Не один казак гулял...", 16. "Вы поля, вы широкие поля", 17. "По край бережка было Киян-моря", 18. "Как по морю, морю по Еврейскому", 19. "Как не ясен-то сокол по горам летал", 20. "Уж конь ты наш серый, конь серопегий", 21. "Эх не два молодца, два гвардейца", 22. "Ах как в поле приумолкло", 23. "На дубу было дубочке".

Первая группа лиро-эпических песен представлена двумя сюжетами (1, 2, не считая вариантов) на тему о дележе казаками на дуване добычи. Они отражают наиболее ранний этап истории яицких казаков, когда они жили по Яику ватагами, занимаясь разбоем:

Как Яик-то наш, все Яикушка,
Он бежит, бежит наш быстрехонек,
Выпадаил он в море синее,
А на синем море часты островы,
А на островах казаки живут.
Казаки, братцы, народ вольный все!...

По преданиям, дошедшим до нас от донских и яицких казаков (см. предание о бабушке Гугнихе), казаки на этом этапе не заводили семей, т.к. боялись оседлости и быть погубленными от кочевников. Но и без женщин не жили, а брали себе в жены полонянок, которые доставались им по жребию на дуване:

На кон кидали раскрасавицу, красну девицу…
Доставалась атаманушке красна девица…

Обычно добыча эта считалась наипоследняя, нежеланная, обременительная, недолговременная, т.к. по сложившимся в казачьей среде бытовым традициям с женами жили только до весны. С наступлением весны, когда казаки пускались на разбойный промысел, от женщин освобождались, вплоть до их физического уничтожения. Поэтому первый порыв казака-неудачника, о чем правдиво повествуют песни, освободиться от красной девицы:

Возговорил-то он громким голосом:
"На бою ли моя головушка наипервая,
На дуване ли так последняя!"
Как выхватил добрый молодец саблю острую,
Он и снять хочет красной девице буйну голову…

Лиро-эпические песни – эмоциональны. Они передают сложные психологически заостренные ситуации, внутреннее состояние и переживания лирических персонажей, героев. Несмотря на трагичность завязки, они оптимистичны по развязкам-концовкам. Этим и отличаются от песен-баллад:

Возговорит красна девица… атаманушке:
"У меня на правой руке есть золото кольцо,
Золото кольцо оно во пятьсот рублей,
Поднизочка есть на мне во всю тысячу,
Самой-то мне, красной девице, цены-то нет"…

К первой группе тематически примыкают и продолжают ее песни, которые изображают казачью жизнь на новом историческом этапе формирования казачьей общины в окружении азиатских кочевников. Это песни на тему о татарско-турецком полоне: "Отец с сыном на сенокос пошли", "Не шум шумит, не туман туманит", "Первым полем мальчик шел". Они восходят к песне о "Татарском полоне". Общерусский сюжет приобрел на Яике черты типично казачьего быта и судьбы уральцев. Поводом к сложению и бытованию песен о полоне была сама жизнь. Частые набеги кочевников на линию, когда казаков и казачек брали в плен во время сенокосов и сбора ягод на Бухарской стороне (левобережье Урала) и продавали в Хиву рабами:

Все людей везут скованных и связанных,
Связанных все арканами волосяными…
Бросалась девушка на все четыре сторонушки,
Опушала она свои ясны очи на сыру землю.
Уж сымал же он ее с зелена стога,
Сажал он ее на своего добра коня...,
Повез-то ее во свою земелюшку в азиатскую…

До сих пор место за Уралом против Рубежинской станицы называют "воровской угол". Вплоть до второй половины XIX в. в ненавистной казакам Хиве томились в плену до 3-х тысяч казаков. Правительством специально была учреждена медаль "За выход из Хивинского плена". А вышедшим оттуда выдавалось денежное пособие "за хивинское полонное терпение".

Песни о татарском полоне на Урале были весьма актуальны, и тема эта переходит в другие жанры, в частности в предания уральских казаков.

Картины разыгрывания по жребию красной девицы и взятия в полон настолько типичны для раннего казачьего быта, что приурочить песни к каким-либо конкретным событиям не представляется возможным. Они являются историческим синтезом и носят эпический характер.

Более значительную группу составляют песни о столкновении казаков с азиатскими племенами, о гибели или тяжелом ранении казака на поле брани, чаще "на чужой сторонушке", на войне, на царской службе (6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16).

Поэтически ярко и исторически верно изображают лиро-эпические песни столкновение с кочевниками и трагическую гибель казаков. В основном это песни местного значения и местного творчества. Наиболее типична, активна по бытованию и существенна по значению песня "За Утвою" (Утва – левый приток Урала) с ее многочисленными вариантами. Здесь, за Утвою, наиболее часто происходили кровопролитные сражения, которые получили в песне аллегорическое художественное воплощение в образе эпического поля "распаханного булатными копьями", "взбороненного коневьими копытами", "засеянного казачьими головами".

Глубоко лиричны и драматичны песни о гибели казака на поле брани:

– Я летал-то, ворон, по дикой степи,
По дикой-то степи по Бухарской.
И я видел там чудо дивное:
Под кустом-то лежит тело белое,
Тело белое, все казацкое…

Безысходное горе близких погибшего казака – матери, сестры, жены достигается благодаря символики и поэтического параллелизма в виде описательной картины, усиливающей эмоциональное восприятие изображаемого. Причем, параллелизм строится на сходстве действия по формуле сравнения его двух членов. Один из них главный – субъект (мать, сестра, жена), другой заключает в себе объект – предмет, с которым сравнивают:

Прилетели только три ласточки,
Как три ласточки, три касаточки.
Как и первая ласточка – его родна матушка,
А вторая ласточка – родная его сестрынька,
Как третья-то ластынька – его жена.
Первая ластынька плачет, как река быстра течет,
Вторая ластынька плачет, словно с гор ручьи текут,
Третья ластынька плачет, словно утрення роса…

Такое поэтически яркое и жизненно правдивое изображение определялось самим казачьим миросозерцанием, которое было обусловлено живым отношением к реально сложившимся условиям жизни.

Характерной особенностью этой группы песен является изображение казака-воина с его конем – верным товарищем. Конь никогда и ни при каких обстоятельствах не покинет своего ласкового хозяина. Их отношения раскрываются в монологических и диалогических обращениях. Смертельно раненный казак обращается к коню, просит бежать его в землю русскую, не даваться неприятелю, а лишь даться отцу с матерью и поведать им о своей судьбе.

Конь стоит в ногах раненого воина, бьет землю копытом, просит:

– Встань-ка, встань, хозяин мой,
Хозяин родной!
Ты садись-ка на меня, поедем домой,
Поедем домой к жене молодой!...

Военная тематика, разрабатываемая лиро-эпическими песнями, поднимается в своем развитии до социального осмысления судьбы казачества, попавшего между молотом и наковальней. С одной стороны их подпирали воинственные ордынцы, с другой – самодержавная власть, которая использовала казаков на службе государству. Песни рисуют бедственное положение казака, попавшего на внешнюю службу. Он сюда не сам пришел и не "душечка резвый конь привез", "занесла его сюда служба царская". Царская служба "надоела, понаскучила, добрых коников позамучила". Наивысшей степени напряженности, глубокого лиризма, художественного совершенства и образности получила реализацию эта тема в лиро-эпической песне "Уж конь ты наш серый, конь серопегий".

В психологически острой зарисовке картины проводов уральских казаков в поход на Хиву И.И. Железнов раскрывает глубокий социально обобщенный характер этой песни. Устами участника похода писатель рассказывает: "Сколько на свете я видел проводов, сколько раз доводилось и самому оставлять родимую сторону, а уж таких проводов сроду не видывал... Как теперь смотрю: схватит иная женщина за шею сына, да так и замрет..., иная мать, словно в чаду, от сына к лошади кинется и ту обовьет руками вокруг шеи, да и повиснет; висит, да плачет, да приговаривает:

– Уж конь ты наш серый, конь серопегий,
Не покинь ты млада-вьюноша, сына мово милова.
Не дай взять верху над собой коню басурманина.
Вывези мово сына на родимую сторону.
Оплачу же я тебе за то сторицею:
Подкую тебя на серебряны подковки...
Голубчик серенький, серопегенький,
Не покинь мово вьюноша в орде басурманской!...

Причитает, причитает так-то, да и бухнется коню в ноги, якобы к человеку, обхватит их и целует, ноги-то, сударь, у коня целует" (И.И. Железнов. Т. 3. С. 96-97).

Одна из специфических черт лиро-эпических песен -географические реалии, которые они несут и которые дают основания прикрепить их по месту создания и бытования части из них к уральскому казачьему региону: Яик-река, Киян-море, Камын-остров, устьице Дарьинское, Утва и Утвинские горы, Индерские горы, реченька Эмба-матушка, за Уралом есть то место, Бухарская сторонушка, Земелюшка азиатская, сторона басурманская и т.п.

"На дубу было дубочке", "Ах, как в поле приумолкло" стоят особняком среди лиро-эпических песен. География их бытования довольно широка. Они записывались не только в казачьих областях, но и в Центральной России, Сибири.

Песня "На дубу было дубочке" носит аллегорический характер. Символический образ Сокола, композиционные приемы, стилистическое своеобразие сближают ее с песнями о Степане Разине.

На основании анализа содержания былинных и лиро-эпических песен уральских казаков можно сделать некоторые наблюдения над жанровым своеобразием и художественными особенностями их.

Большинство казачьих былинных и лиро-эпических песен сюжетны. В центре – изображение конфликтной ситуации, разрешаемой через поступки героев, образов, персонажей.

Композиция большинства былинных и лиро-эпических песен проста. Прежде всего обращают на себя внимание песни, сохранившие классическую форму былин и основную сюжетную фабулу: "Казак наезжает на разбойников", наиболее ранние варианты "Добрыня и Маринка", "Илья Муромец и Добрыня на Соколе-корабле", а также "Под сыр-матерым дубом", "Устиман-зверь", "Индрик-зверь" и близкие к ним по форме и стилю лиро-эпические песни – "Яик ты наш, Яикушка", "Выметывал наш Яикушка", "Не шум шумит, не туман туманит", "Как за речкою было за быстрою, за Утвою", "Ах ты поле мое, поле чистое", "По край бережка было Киян-моря" и другие. Композиция и форма их построена по классическому былинному образцу.

Как правило, они начинаются с зачина, указывающего на место действия:

Как по славному по городу, по Киеву,
По большой-то славной улице Маринкиной…
(Добрыня и Маринка)

Доселева про Киян-море не слыхано
Вот как нонче же на Киян-море собиралися…
(Илья на Соколе-корабле)

Как во далече, подалече, во чистом поле…
(Под сыр-матерым дубом)

Как не пыль-то во чистом поле запылилася…
(Устиман-зверь)

Выметывал наш Яикушка на синем море Камын-остров…
(О татарском полоне)

На край бережка было Киян-моря,
Как на устьице было Дарьинском…
(О гнезде соколином)

Как за речкою было за быстрою за Утвою,
За славными было за горами, за Утвинскими…
(Утва)

Как не парадоксально, но более развернут зачин в былинных песнях, представляющих из себя по форме лишь развернутую экспозицию:

Не гром гремит у нас во Киеве,
Не гром гремит перед дождичком,
Не молонья светит перед тучкою…
(Об отъезде Добрыни)

Не во матушке было да во Рассеюшке,
Не во славном было во городе во Киеву,
Что во каменных палатах Государевых,
Что у ласкового князя Володимира…
(О Ставре)

Иногда в зачине дается и расстановка социальных сил (Владимир, бояре, Ставр). Обычно завязкой в песнях подобного рода служит встреча Добрыни с голубками, похвальба бояр, наезд казака на бел-горюч камень, насмешка сокола над конем, дележ по жребию добычи на дуване и т.п.

Завязка, перерастающая в конфликт, кладет начало развитию действия. Например, поездка казака по избранной дороге и встреча с разбойниками; решимость доброго молодца освободиться от красной девицы, доставшейся ему на дуване и т.д.

Кульминация нередко становится и концовкой песни: стрельба из лука в голубей, но попадание в Тугарина; Илья убивает Орла и тем самым очищает путь Соколу-кораблю; казак стреляет в землю и устрашает разбойничков.

Более описательно развитие действия в лиро-эпических песнях, которые часто не имеют ни кульминации, ни концовки (см. песни о дуване и красной девице, песни "За Утвою", о раненном на поле брани казаке, о войне и царской службе).

Иногда песни имеют концовки, но они, как правило, составляют одну фразу: "Убивал тут Змея-Тугарина", "И тогда пошел корабль вольной птицею", "Тут же ему покорились те охотнички", "Вот затем-то я, сокол, и замешкался", "Пожрала она зверя лютого, самого Устимана-разбойника", "Проводили они ее со своего двора" (о татарском полоне).

В поздних вариантах тех же песен (о Добрыне и Маринке, об Илье и Соколе-корабле), в бессюжетных, лишь представляющих развернутую экспозицию (об отъезде Добрыни, о Дюке), и в лиро-эпических (о Яике, об Утве, об распростертом под ракитовым кустом теле погибшего казака) сохраняются эпическая форма, былинные средства создания образа, приемы повествования: зачин, описание места действия, поэтическое описание предметов. Используются приемы двукратных или трехкратных повторов общих мест ("Отъезд Добрыни", "Отец с сыном на сенокос пошли"). В некоторых намечается конфликт, не переходящий в действие ("Ставр"), но при этом суть его социального характера и идеи ясны.

Двухчастное построение характерно для песни о Дюке Степановиче, но первое повествование о выезде Дюка с чудесными стрелами разрывается описанием диковинных стрел, оперенных от заморских орлов. На таком принципе построена и песня о татарском полоне.

Развернутые экспозиции иногда строятся на эпическом, красочном описании оснастки Сокола-корабля или Яикушки ... Или на трехкратном диалоге ("Отъезд Добрыни"), двукратном ("Отец с сыном на сенокос пошли"), однократном (песни о татарском полоне), также на однократном (о девушке на дуване, о раненом казаке и коне). Например, Добрыня дважды обращается к матушке отпустить его "во чисто поле". Дважды матушка отвечает, увещевая его. Она мотивирует свой отказ то молодостью и неопытностью Добрыни, то тем, что у него еще нет потомства и на кого он оставит ее и молодую жену. Третий диалог – Добрыни с конями, кто из них свезет его в озеру Белоозеру и ответ ему буланого коня.

Иногда композиция строится на внутреннем монологе: раздумья, обращения, сновидения, убеждения. Добрыня размышляет о трех дорогах и о том, что его ожидает на каждой из них, и принимает решение. Здесь же монолог-убеждения. Добрыня разъясняет разбойникам, что убить его не за что, а снять с него нечего. На монологе-обращении построена вся песня. "Уж конь ты наш серый, конь серопегий" и большинство лиро-эпических песен о раненом казаке и коне. Монолог-сновидения включают песни "Как по морю-морю, по Еврейскому", "Туманы вы мои, туманушки".

У казачьих былинных и лиро-эпических песен нет, как таковых, однотипных зачинов, свойственных классическим былинам. Начинаются они по-разному. Даже варианты одной и той же песни имеют разные начала. Такое разнообразие обусловлено общей тенденцией казачьего творчества к кратким песенным формам. А с другой стороны, – влиянием на них исторических и лирических песен – ведущих жанров казачьего фольклора.

Для казачьих былинных и лиро-эпических песен характерны начала, дающие развернутую экспозицию, на фоне которой происходит событие. На таком приеме построены: "Илья на Соколе-корабле", "Спор коня с соколом", "Дюк", "Отъезд Добрыни", "По край бережка было Киян-моря", "Уж вы горы мои, горы высокие", "Уж ты полюшко мое, поле чистое". Обычно они начинаются описанием обстановки. Место действия рисуется более широко:

Из-за лесику было, лесу темного,
Из-за гор было, гор высоких,
Выезжал-то тут Дюк Степанович…

Уж вы горы ли, горушки высокие,
Ничего вы, горы, не породили!
Спородили вы только, горушки,
Один бел-горюч камень.
Из-под камешка бежит быстра реченька,
Быстра реченька, Эмба-матушка…

Нередко песни начинаются в формах отрицательного параллелизма или сравнения:

Как не пыль-то во чистом поле запылилася,
Не туманушки со синя моря подымалися
Появилися со дикой степи такие звери…
("Устиман-зверь ")

Туманы вы мои, туманушки,
Туманы вы мои разосенние!
Не подняться ли вам, туманушки,
Со синя моря долой!
А нам, разудаленьким, казаченькам,
Со чиста поля домой!...

Отметим, что для казачьих былинных и лиро-эпических песен типичны лирические начала. Они заимствуют их из лирических песен, но лишь два-три стиха для распева. Как бы не были разнообразны эти начала, их цель – конкретизировать содержание, привязать его к месту и героям. В этом их специфика и значение.

Начала былинных и лиро-эпических песен, как правило, вводят в действие. Само действие развивается по-разному в зависимости от сюжета и характера образов. В сюжетных вариантах песен о Добрыне и Маринке, о татарском полоне действие развивается последовательно: Добрыня гуляет в Киеву по улице Маринкиной, засмотрелся на голубей, поскользнулся или принимает их действия за насмешку. Цель этого эпизода – ввести в обстановку и мотивировать последующие действия героя, рассказать о событии, предшествующем центральному эпизоду. Еще более развернуто и мотивировано действие в песне "Отец с сыном на сенокос пошли". Центральные эпизоды этих песен: Добрыня с досады или обиды стреляет в голубей, а убивает Змея-Тугарина; старая полонянка качает дитя и поет ему колыбельную песню, из которой дочь узнает в нянюшке мать. Подобные эпизоды вместе с тем являются и кульминацией произведения. Обычными для подобных песен являются двухчастные построения. В первой – мотивировка и развитие действия, во второй – результат действия, которое, часто построенное в форме диалога, становится концовкой песни.

По подобному принципу развивается действие в былине "Казак наезжает на разбойников", в песнях о красной девице на дуване, в лиро-эпических – "Уж ты раздольице мое широкое", "Ах, как в поле приумолкло".

Иногда, как в былине "Об Илье на Соколе-корабле", действие начинается после пространной экспозиции и завязки, цель которой – обосновать конфликт и подвести к главному эпизоду.

…Да невзгодица прилучилася:
Недалеко на дереве сидел стар-сизой орел,
Он сидел, сидел и не давал им выходу,
И от духу его не стало ходу Соколу-кораблю,
Зарывается от сиза-орла Сокол-корабль в сизу волну…

Но действие не получает сколько-нибудь эпического развития: Илья с подачи Добрыней лука убивает орла. И тут же немедленно следует краткая концовка:

…И тогда пошел корабль вольной птицею.

В отличие от общерусских былин, которым свойственна нередко троичность действия, трехкратность повторов, для казачьих былинных и лиро-эпических песен за редким исключением это не свойственно. Действие в них сжато, повествование не развито, оно укладывается в основном в один эпизод. Оттого казачьи былины и лиро-эпические песни кажутся фрагментарными, эпизодичными. Но, тем не менее, это завершенное произведение. В центральном эпизоде изображается герой в действии, в борьбе с врагами. Он показан во взаимоотношении с ненавистными ему социальными силами, внешними и внутренними врагами. Все эти направления борьбы и протеста типичны. Они были актуальны для казачества и находились в центре их общественной жизни.

Собственно концовок, как таковых, в казачьих былинных и лиро-эпических песнях нет. В кратких заключениях, чаще однострочных, лишь подводится итог действия. Таковы концовки, в которых после центрального эпизода (о чем уже говорилось), сообщается, чем завершилось событие, действие.

Одноактность действия, сжатость повествования, краткость концовок придают динамизм сюжету, усиливают драматизм, особенно, если песни строятся на противопоставлении. Краткость формы казачьих былинных и лиро-эпических песен со всеми ее отмеченными особенностями сюжета вовсе не признак забвения и разложения эпического творчества. Это специфические жанровые образования былинных и лиро-эпических песен уральских казаков.

Функциональные особенности монолога и диалога. В традиционных былинах прямая речь занимает значительное место. Диалог и монолог служат как развитию сюжета, так и раскрытию образа.

В казачьих былинных и лиро-эпических песнях, особенно ранних по записям, их функции сохраняются. Но в поздних по записям их функциональность и художественность значительно ослаблена. Почти в каждом сюжетном варианте былинных песен и большинстве лиро-эпических имеет место прямая речь. Доминантное место в них занимает диалог. Он выполняет разные функции и выступает в разных ситуациях. Наиболее развита диалогическая речь в песнях "Об отъезде Добрыни", "Уж вы горы мои высокие", "Отец с сыном на сенокос пошли", "Как не ясный сокол по горам летал". В них диалог построен или на обращении и увещевании, или на вопросе и ответе. Например, вся песня об отъезде Добрыни построена на диалоге-обращении в форме просьбы Добрыни и отказе в форме увещевания матери. Причем, каждое из трехкратного обращения Добрыни и двукратного отказа матушки начинается с устойчивой формулы: – Уж ты, гой еси, родима, мила матушка, стара вдова Афимья Александровна! – и – Уж ты, гой еси, дитя мое, чадо милое, Добрынюшка, сын Никитьевич! – Диалог-обращение отца и ответ дочери – в песне о татарском полоне. Диалог-вопрос орла и ответ ворона – в песне "Уж вы горы мои высокие". Подобная функция диалогической речи встречается в песнях "Как не ясен сокол по горам летал" и в "Ах, как в поле приумолкло".

Диалог имеет важное значение для раскрытия образа, но не столько внешнего, но более глубокого – внутреннего. Психологически заострены и лиричны картины увещевания матушки Добрыни, беспокоящейся за судьбу сына; переживаний молодого казака за оставленных дома детушек; жены и матери, отчаявшихся ждать возвращения мужа и сына со службы. Глубокий психологизм образов, изображенный в сложных и многоплановых песенных ситуациях, обусловлен реально сложившимися социальными, бытовыми традициями и мироощущением казачьего сословия.

При краткости былинных и лиро-эпических песен сложного диалога, подобного былине "Об отъезде Добрыни", не может быть. Прямая речь выражает лишь суть происходящего – антагонизм, враждебность сторон. В лиро-эпических – психологически заостренные картины социального положения, бытового уклада, отношения к службе и войне казачества. Именно диалог передает остроту и напряженность изображаемого. В диалоге-споре коня с соколом использован диалог-насмешка, вызывающий конфликт:

Сокол: – Уж ты, кляча ли моя, сивый, резвый конь,
На тебе ли сивый, резвый конь, шерсточка ослиная,
А черно мясо на резвом коне, что воронее!"
Конь: – Не у те ли, сокол ясный,
Перышки у те вороние!...

В "Ставре" используется форма косвенного диалога. На вопрос Володимира, почему не хвастает Ставер? Ставр в ответе на вопрос подвергает обличению бояр:

– Уж вы глупые бояре, неразумные…
Да нашли же чем, бояре, похвалятися…
Да и кто бы из вас, какой город взял?
Да и кто бы из вас, каку силу отогнал?...

Значение диалога – подчеркнуть противоположность социальных интересов бояр и Ставра. Слова Ставра углубляют его характеристику и мотивируют его поведение. Он руководствуется более глубокими побуждениями – государственными, а бояре – узко социальными.

Многоплановый диалог: обращения, ответы, объяснения – используется в лиро-эпической песне "Отец с сыном на сенокос пошли": отца и дочери, молодого татарченка и девушки, матери и дочери. Такая диалогически-монологическая форма повествования усиливает драматизм изображаемого и трагизм человеческих судеб:

Мать: "Пойдем-ка, доченька, убежим домой"…
Дочь: "Нет, матушка, обзавелась я малыми деточками".
Мать: "Уж не стану я, доченька, жить у вас,
Отпусти меня в свой дом".

Диалог-вопрос и развернутый ответ использован в песне "Уж вы горы мои, горы высокие". Орел выспрашивает ворона:

– Где ты, ворон, был? Отвечай-ка мне…
– Я летал, ворон, по дикой степи,
По дикой степи по Бухарской,
И я видел там чудо дивное:
Под кустом-то лежит тело белое,
Тело белое, все казацкое…

Такую же функцию выполняет диалог млада полковничка с молодым казаком в песне "Как не ясен-то сокол, сокол по горам летал" и в песне "Ах, как в поле приумолкло".

Более чаще в былинных и лиро-эпических песнях встречается монологическая речь. Она более разнообразна. Поэтому ее функциональность более широкая: выражение позиции героя в борьбе с врагом, со злом, с социальной несправедливостью; внутренние переживания персонажей, оказавшихся в трагических обстоятельствах и ситуациях. Формы монолога разнообразны. Монолог-обращение используется почти во всех вариантах былин "Об Илье и Добрыни на Соколе-корабле", в песнях о татарском полоне. На монологе-переживании построена целиком "Уж конь ты наш серый…". Монолог-раздумья, размышления использован в былине "Казак наезжает на разбойников". Монолог-наказ – в лиро-эпических песнях о казаке и коне. Используются также монолог-насмешка, монолог-оправдание и т.д.

В одной и той же песне (в вариантах) можно наблюдать сочетание монологической и диалогической речи ("Добрыня и Маринка", "Отъезд Добрыни", "Спор коня с соколом", "Отец с сыном на сенокос пошли").

Художественная функция диалогической и монологической речи в казачьих былинных и лиро-эпических песнях – придать действию более быстрый, динамичный пульс, создать драматически напряженную ситуацию, подчеркнуть социальный или бытовой характер конфликта, помочь раскрыться образам.

Средства характеристики образа. Казачьи былинные и лиро-эпические песни не имеют возможности путем использования приемов гиперболизации представить образ в развернутой форме, т. к. они кратки. Обычно образы рисуются и характеризуются лишь с какой-то одной стороны в связи с изображаемым событием, эпизодом, ситуацией. Лишь в некоторых из них есть внешнее описание образа. К таковым относятся образы мифологических существ – "Устиман-зверь", "Индрик-зверь" и эпической реки – "Яикушки".

– На нем шерсточка, на Устимане, бумажная,
А щетинушки на Устимане все булатные,
Как на кажинной щетинушке по жемчужинке,
Посередь спины у него, Устина, золото блюдо …

или

Золоченое у Яикушки его было донышко
Серебряныя у Яикушки его была покрышечка,
Жемчужные у Горыныча его круты бережки …

Как правило, описания внешности портрета героя, его костюма, оружия, особенно в лиро-эпических песнях, нет. Изображаются его поступки, а через них раскрывается его сущность: Добрыня убивает Змея Тугарина и освобождает Киев, Илья – Орла и очищает проход для Сокола-корабля, Ставр обличает социальный эгоизм бояр, старой казак усмиряет разбойников. В лиро-эпических песнях рисуются реальные картины, события, образы. Лишь в некоторых из былинных песен используется гипербола как средство изображения силы героя-богатыря: Илья просит Добрыню подать ему "лук во пятнадцать пуд". В основном образы раскрываются в центральном эпизоде, где используется прием характеристики через показ их в действии. Критерии оценок героев – их поступки, поведение, помыслы, действия. Так раскрываются разные их качества в зависимости от обстоятельств. Иногда изображаются взаимоотношения героев, делающих одно общее дело. Особенно это характерно для группы песен о казаке и коне. В лиро-эпической песне "Уж ты раздольице мое широкое" казак спрашивает коня, что он не весел стоит? Или тяжелы ему сбруя ратная, копье булатное? Конь отвечает, что ни то, ни другое не тяжелы ему:

– А тяжелы мне, коню,
Дальние да переходы,
Дальние да только переходушки,
Тяжелы пути безводные.

Добрыня и Илья на Соколе-корабле – соратники, они дополняют друг друга. Образы их как бы сливаются. Поэтому в вариантах песельники меняют их местами. То Илья просит Добрыню подать ему "лук во пятнадцать пуд", то Добрыня просит Илью о том же. Но суть их поступков от этого не меняется.

Характерный художественный прием характеристики образа – противопоставление. Но на таком приеме строятся многие жанры русского фольклора.

Таким образом, в новых исторических и социальных условиях бытования былин в среде уральских казаков они утрачивают многие традиционные эпические приемы характеристики образа. Но это лишь свидетельствует о творческом подходе песельников к разработке приемов характеристики и оценки их. В этом одна из сторон региональной специфики былинных и лиро-эпических песен.

Изобразительно-выразительные средства. Символика как художественно-изобразительное средство менее употребима в былинных песнях, чем в лиро-эпических. Символика встречается лишь в песнях о "Дюке Степановиче" и "Устиман-звере".

В лиро-эпических песнях символика представлена символическими элементами "разорвавшейся узды, распаявшегося кольца". Более богаче символика сна – "част-ракитов куст", "млад-сизой орёл", "бела рыбица", "чёрный ворон", "сера утица", "бел-горюч камень", "сабля остроя", "свинцова пуля", "ковыль-трава", "темна ноченька". На символике и образах-символах построены песни "За Утвою", "На дубу было дубочке", "Уж вы горы мои, горы высокие". В последней она функционально достигает потрясающего лиризма:

…Никто к телу тому не подступится,
Прилетали только три ласточки,
Как три ласточки, три касаточки.
Как и первая ласточка – его родна матушка,
А вторая ласточка – родная его сестрынька,
Как и третья-то ластынька – его жена.
Первая ластынька плачет, как река быстра течет,
Вторая ластынька плачет, словно с гор ручьи текут,
Третья ластынька плачет, словно утренняя роса …

Как правило, в основе символики лежит художественное сравнение.

Наиболее богаты и разнообразны поэтические сравнения, употребляемые в былинных и лиро-эпических песнях. Они отличаются положительным отношением к герою, большой обобщенностью, эмоциональностью и лиризмом. «Дюк сидит на добром коне, как ясен сокол», "Добрый конь, что лютый зверь"; "Пошел корабль вольной птицею"; "Где стрела стоит, тут свеча горит воску ярого"; "У сыра-матера дуба кореньице булатное, коринушко – жемчужное, сучья-веточки хрустальные"; "У Яикушки – золотое донышко, серебряная покрышечка, жемчужные - круты бережки"; «Постелюшка – ковыль трава, изголовьице – бел-горюч камень, одеяльице – темна ноченька" … Как правило, такие сравнения характеризуют один образ, встречаются только в одной песне и не переходят в другую.

Развернутые сравнения в форме отрицательного параллелизма встречаются в былинных песнях "Об отъезде Добрыни", "О казаке и разбойниках", "Об Устиман-звере", "Индрик- звере":

Как не пыль-то во чистом поле запылилася,
Не туманушки со синя-моря подымалися:
Появилися со дикой степи таки звери:
Не два соболя бегут со куницею,
Наперед у них бежит стар Устиман-зверь…

В лиро-эпических песнях:

– Ох, не тесмяная ли моя узда разрывалася,
Ах, да не злато ль мое кольцо, распоялося.
Вот хозяин-то только коню речь возговорил …

Идейно-художественная функция сравнений – подчеркнуть значимость происходящего, заострить внимание на сущности центрального образа, раскрыть психологическое состояние противоположных явлений, придать поэтическую окрашенность всему произведению.

Эпитеты в казачьих былинных и лиро-эпических песнях не имеют существенного отличия с былинными. Функция их одинакова. Эпитеты как художественное определение и постоянные эпитеты как никакие другие изобразительные средства наиболее часто употребимы. Выбор и частота их использования определяются стилем и содержанием песен. Богаче и ярче эпитеты в былинных песнях, представляющих из себя широко развернутую экспозицию. Это поздние варианты о Добрыне и Маринке и об Илье на Соколе-корабле, а также о Дюке Степановиче. В них предпочтение отдается эпитету как художественному определению. Его функция – изобразительная и состоит она в необходимости подчеркнуть ту или иную сторону предмета, дать оценку, усилить представление о нем, сделать предмет и образ зримыми. В таком же качестве, но в более широком диапазоне выступают эпитеты в лиро-эпических песнях ("По славному по городу по Киеву", "высокий терем", "косящетое окно", "красен крылец", "стрела кленовая", "дерево кипарисово", "снасточки-бичевочки шелковые", "перышки орлиные", "сыпучий песок", "булатное копье", "коневые копыта", "сера утица", "конь серопегий", "лента алая", "серебряные подковки", "мелкий пепел").

В сюжетных былинных песнях героического характера и конфликтных лиро-эпических наиболее употребимы постоянные эпитеты. Они характеризуют образ. Постоянный эпитет людей определяет их сущность, социальную принадлежность, национальный характер: "Славный князь Володимир", "сильный могучий богатырь", "хозяин ласковый", "стара вдова", "молода вдова", "родима-мила матушка", "ретиво сердце", "бела грудь", "очи ясные" и т.п.

Постоянные эпитеты людей используются не только для характеристики внешних качеств, видимых, но и подчеркивают их внутреннее богатство. А иногда служат средством раскрытия психологии отношений: "Стара вдова" – определяет не столько возраст, сколько опытность, умудренность. "Родима-мила матушка" – подчеркивает глубоко любовное отношение сына к матери. "Славный князь Володимир" – уважительное, почтительное отношение к главе государства. "Названый брат" – не просто родство, а братство, скрепленное кровью. Иногда к постоянному эпитету добавляется определение противоположного значения: "Очи ясные, завистливые".

На втором месте по употреблению и значению – постоянные эпитеты, характеризующие материал, из которого сделан предмет или его качество: "Свеча воску яркого", "камушек горючий", "золотое блюдо", "калена стрела", "деревце кипарисово", "сыр-матерый дуб" и др.

Очень редки постоянные эпитеты оружия: это объясняется тем, что казачьи былинные песни – результат трансформации былин в лиро-эпические песни, в которых героическая тематика отодвигается на второй план.

В довольно богатом арсенале эпитетов в былинных и лиро-эпических песнях встречаются метафорические эпитеты и метафора: "Вспела титевочка шелковая", "застонала мать-сыра земля", "пошел Сокол-корабль вольной птицею", "конь, что лютый зверь, разыграется", "звериное собраньице собирается", "звериное собраньице в перебег бежит" и т.п. Часто развернутые метафоры переходят в олицетворение. На олицетворении построена былинная песня о споре коня с соколом. Аллегоричны былинные песни "Устиман-зверь", "На дубу было дубочке".

Для казачьих былинных и лиро-эпических песен характерны употребления средств поэтического синтаксиса: общих мест и типических формул, риторических обращений, поэтического усиления, словесных сочетаний, анафор. Отметим лишь некоторые из них: "Уж ты, гой еси, родна мила матушка", "пир-беседушка почетная", "яства сахарные, пойла медвяные", "уж ты конь, ты мой верный конь", "пьют, гуляют, прохлаждаются", "вскричал, возгаркнул", "пир-беседушка", "думу думаил", "шуточка зашучена", "молодехонек, зеленехонек", "сучья-веточки", "снега-снежочки" и др.

Примеры широкого использования ярких поэтических и емких по смыслу эпитетов, метафор, сравнений, олицетворений, аллегорий; средств поэтического синтаксиса показывают, что творцы-исполнители казачьего фольклора сознательно и творчески использовали былинную поэтику, чтобы придать песням не только выразительность, но и желаемый смысл.

Наблюдения над поэтикой дают возможность судить о целом периоде бытования былинных и лиро-эпических песен и увидеть их региональную специфику. Уральский казачий эпос по сюжетам, тематике, образной системе и художественному своеобразию составляет особую группу южно-русского поэтического творчества.


Примечания

1. Эта точка зрения прослеживается в работах: Миллер В.Ф. Казацкие эпические песни ХVI-ХVII вв. // Журнал Министерства Народного Просвещения, 1914 г., № 5, 6; Соколов Б.М. О былинах, записанных в Саратовской губернии. // Культура, Саратов, 1922 г., № 1; Дмитриева С.И. Географическое распространение русских былин. / М., 1975 г., с. 87.

2. Небольсин П.И. Уральцы. // Библиотека для чтения, 1855 г., т. 131, № 3.

3. Русский вестник, 1859 г., т. 20, № 3-4.

4. Жителя станицы Требушинской, ныне пос. Красноармейский.

5. См. Уральские былины в записях Н.М. Малечи. Публикация Н.М. Щербанова. // Из истории русской фольклористики. Вып. III, Л., 1990 г.

6. См. Железнов И.И., т. 3, с. 123.

7. См. Железнов И.И., т. 3, с. 224.

8. Фольклорный архив УПИ им. А.С. Пушкина. Папка № 3.

9. Астахова А.М. Вопросы изучения донской былины. // Народная устная поэзия Дона. Ростов-на-Дону, 1963 г., с. 69.

10. Там же, с. 51.

11. Тумилевич Ф.В.. Песни казаков-некрасовцев. / Росиздат, 1947 г.

12. О музыкальных особенностях казачьих песен см. Калужникова Т.И. Роль кантовости в казачьем песенном фольклоре. // Фольклор Урала, Свердловск, 1982 г.

13. См. Илья Муромец. Подготовка текстов, статья и комментарии А.М. Астаховой. / Издательство АН СССР, М.-Л., 1958 г., с. 414-415.

14. Там же.

15. Путилов Б.Н. К вопросу о составе разинского песенного цикла. // Русский фольклор. Материалы и исследования. Т. 6, М.-Л., 1961 г.

16. Миллер В.Ф. Очерки русской народной словесности. / М.-Л., 1925 г., т. 3., с. 227.

17. См. Железнов И.И. Т. 2, с. 41-43.

18. Щербаков Н.М. Песенный фольклор уральских казаков в записях И.И. Железнова. // Фольклор Урала, Свердловск, 1977 г.

19. См. Коротин Е.И. Фольклор яицких казаков. / Алма-Ата. Издательство «Жазушы». 1981 г., с. 193.

20. Пропп В.Я. и Путилов Б.Н. Т. II, с. 471.

21. Железнов И.И. Издание 1888 г., т. III, с. 152.

22. Там же, с. 3.

Обсудить в форуме


Автор:  Коротин Евгений Иванович
Источник:  Коротин Е.И., Коротин О.Е. Устное поэтическое творчество уральских (яицких) казаков - Самара-Уральск, 1999 г.

Возврат к списку
Copyright © 2007-2017 Яик, дизайн Петр Полетаев.
При полном или частичном использовании материалов сайта гиперссылка на www.yaik.ru обязательна.